Прощание с оппозиционностью

17.12.1997 23:17



Накануне своего 50-летия Виктор Авотиньш возглавил новую газету.

Говоря, что не любит рассказывать о себе, Виктор Авотиньш отмечает: "Там, где меня не знают, я узнаю куда больше. Для меня, пожалуй, анонимность важнее". Эта черта характера Виктора способствует закреплению стереотипных представлений о нем: независимый мыслитель, честный, не страдающий отсутствием самокритичности и лицемерием сорви-голова во все времена, любит детей, зациклился на оппозиционности... Неужели стихи он перестал публиковать ради сохранения анонимности? Но было бы ошибкой считать Авотиньша человеком дешевых стереотипов. Когда казалось, что оппозиционность стала его стилем, а стремление привести построенный для других вод корабль Союза писателей в мирную гавань - задачей, которой не видно конца, Виктор занял позицию, причем сравнительно неожиданную, став главным редактором газеты Яуна Авизе. Но один стереотип остается в силе: смелости Виктору не занимать n Ты из каких - из селов или латгалов?

Я сложный человек. Мои предки родом из Мадоны и Пиебалги. Янис Авотиньш работал помощником учителя вместе с братьями Каудзите. Один дед был российским солдатом, потом красноармейцем, потом белогвардейцем. В Латвии он работал в Земельном банке в Резекне и хозяйствовал на семи гектарах в Латгалии. В 1924 году родилась моя мама Скайдрите. Очень активная девушка, упрямая. Когда началась война, с одним парнем она полезла в Анчупанские горы под Резекне смотреть, как расстреливают часть ее класса. Так она стала красной. Принципиальной, без идеологических глупостей. В 50-е годы ее выгнали из партии. Ее убеждения в немалой мере разрушили ее отношения с отцовской семьей. Она так и не вышла за моего отца Матиса Сейпулниекса, когда узнала, что он был связан с немцами. Поэтому я и не ношу латгальскую фамилию.

Мамину сестру в 1949 году выслали, а мама разъезжала по округе с комсомольцами. Она рассорилась с моим отцом и своими родителями, и я до 1955 года прожил с дедом и бабушкой. Более счастливых лет в моей жизни не было. Теперь мир интересует меня разумом, а тогда - своим существом. Я мог заплакать, когда спиливали дерево, мне нравилось, как солнце встает над снегом... Я физически чувствовал существование природы. Этот образ сохраняется и духовно, и физически превосходит мое теперешнее я n Не повлияли ли мамины убеждения на тебя?

Нет. У мамы было еще три моих сводных брата. Один переселился к отчиму, но троих растить все равно трудно. К тому же она работала в школе и не умела делать работу кое-как.

С отцом ты встречался?

Нет, я его не знал. Когда я пришел работать в Литература ун Максла, то узнал от Веры Палковы и Жении Симсоне, что они кузины моего отца. Его фотографию мне показали только год назад.

Но сам-то ты семьянин.

Нет, не умею я поддерживать отношения с родственниками. Слишком много проявлений лени во всем... Слишком много своих внутренних комплексов на них выплескиваю.

А у тебя они есть?

Хватает. Страх за других, смена настроений.

Чем занимается твоя жена?

Преподает рисунок и композицию. Она художник-график, но из-за меня у нее мало времени на искусство.

А дети?

Маленькие, один ходит в первый, другой - в третий класс. Отсюда отчасти и эти настроения. Теперь все в порядке, но детей все же нужно заводить в молодости. Теперь у них одна бабушка, я и их мама, и больше никого.

За себя ты тоже боишься?

Ни в коем случае, только за тех, за кого я в ответе.

Это легенда, что у тебя была любовь, вы шли друг другу навстречу по льду, и она на твоих глазах провалилась под лед и утонула?

Да. Такой киноверсии не было... Это не происходило на моих глазах, так что помочь я не мог.

Почему ты поступил в институт гражданской авиации?

Я вообще никуда не хотел поступать. Из нас готовили пионервожатых и трактористов. Тетя жила рядом с тем институтом, а ее соседом был профессор. Как-то слышу: жуткий конкурс, уже 17 человек на место. Думаю: "Вот что мне нужно! К тому же экзамены на русском, провалюсь и пойду в трактористы". Но школу я окончил с отличием, так что достаточно было сдать первый экзамен. Его я сдал слабовато, зато остальные хорошо. Я ни разу не пожалел, что там учился. Меня выучили на хорошего инженера. То, что ты делаешь, ты должен был знать настолько хорошо, чтобы не погубить людей. Институт меня собрал, воспитал волю. Дал систему знаний тоже. Памяти и сообразительности еще недостаточно, многие вещи просто нужно знать. Может быть, благодаря детской иррациональности мне удавалось хорошо усваивать рациональные вещи.

В институте я познакомился со всей запретной в ту пору литературой. Причем давал ее преподаватель военной кафедры. В Бобруйске на сборах я сдрейфил, он отозвал меня в сторонку и сказал: "От кого угодно, но от латыша я такого свинства не ожидал. Мог мне откровенно сказать, что сбежишь". Мне стало стыдно. Потом мы подружились.

Конкурс в институт выдерживали в основном парни из Москвы, Петербурга, Сибири. В них был стержень, они научили не удирать... Мы специально ездили драться с мореходкой двести на двести. Или, скажем, одного из наших возле кино Ударник убили за двадцать копеек - мы сами нашли тех, кто убивал, и полагаю, что убили их в конце концов...

Как ты стал комсомольским функционером?

Закончил институт и мог делать, что хочу. Пошел в НИИ автоматизированных систем управления, год проработал... Накануне первого рабочего дня мне хорошо надавали по морде в Межапарке. Приплетаюсь на работу с разбитой рожей, глаза заплыли: "Здравствуйте, я работать пришел". Поначалу меня впускать не хотели, тогда я вытащил направление и красный диплом... Толку от меня в институте не было никакого. Но я научился программировать, хотя больше интересовался стихами и психологией, вдобавок повадился конфликтовать с бюрократией. Я уже кое-что узнал про власть. Многому я научился у покойного тестя, латвийского старовера. Он участвовал в таком русском движении - рассылал посылки политзаключенным. Один из подлинных интеллигентов в моей жизни. Мы умеем лекции читать про интеллигенцию, а ему не нужно было думать, когда он врач, а когда интеллигент. Я не отношусь к типажам светской хроники, я считаю их сегодня неинтеллигентными. Я знал примеры получше. Они, пожалуй, были бедно одеты, но об аристократизме свидетельствовало их поведение.

Так вот, 1 апреля 1973 года на своем рабочем месте в институте я заявил, что там жуткая рутина и бюрократия, и был отпущен на волю. Меня уже заинтересовала другая среда, не такая рутинная и однообразная. Я посетовал на это одному приятелю, институтскому комсомольскому фюреру. Через неделю гляжу, пришло письмо из райкома комсомола, что им нужен нацкадр в начальники орготдела. Меня власть интересовала. Прежде у меня о ней было три представления, одно - из разговоров с институтскими друзьями, второе - из официальных отношений, третье - от семьи, родных. Была у меня своя наивность, пафос, хотелось добиться справедливой жизни, оттеснить старичков...

Я пошел и, надо сказать, провел эти четыре года в щадящем режиме. В немалой мере потому, что они уважали человека, пишущего стишки. Хотя выговоров я получил много.

За что?

Преимущественно "за неправильное понимание политики". За это меня в конце концов уволили и из Литература ун Максла.

Во времена Чаклайса?

Не хочу об этом говорить. Память у меня хорошая, но я не злопамятный.

Кто были твои сверстники в комсомоле?

То поколение, которое сейчас у власти воплощает сегодняшний либерализм. Другого столь монолитного слоя, которому удалось выдвинуться, сегодня нет. Они были подготовлены лучше других, чтобы воспользоваться этим временем. Породить новое время они были не в состоянии.

Ты склоняешься к мнению, что перестройка была всего лишь легитимным превращением номенклатуры в частных собственников?

Именно так, ибо я не вижу социальных мотивов, это опровергающих. Общественный, национальный мотив, к сожалению, оказался куда слабее. Иначе здесь были бы совсем другие властные условия, либерализм распространялся бы на все государство. Теперь же здесь существует либерализм для 10-20 процентов людей, остальным места не нашлось. Учитель и при либерализме остается нужной профессией. Следовательно, либерализма здесь нет.

Кому ты адресуешь упрек?

Своему поколению. Оно очень успешно использовало власть себе во благо. Оно является продолжением той же власти. Успешно распределило в свою пользу общественную собственность, превратилось в частных собственников. К сожалению, привыкнув игнорировать общественное мнение, оно перенесло партийную идеологию на социальные дела и продолжает игнорировать общество. Рубикс, придерживающийся ортодоксальной идеологии, в этом отношении человечнее. Мое поколение блестяще реализует циничный, дикий либерализм.

Работу в газете Яуна Авизе я в первую очередь считаю возможностью предложить публичное пространство тем, кто думает о среде и будущем, в котором жить им и их детям. Может быть, это наивно...

До сих пор у них такой возможности не было?

Была и есть. Это еще одна - возможность, которую я могу предложить.

Где ты усматриваешь "незаполненные ниши" в прессе?

Мне хочется, чтобы публичное проявление превосходило меня. Меня, скажем, не интересует информация о том, что Вульфсон второй раз женился. Это несущественная информация.

Но ведь бывает, когда важно знать, кто на ком женат.

Да, для поселковой газеты это важно. Мне не хватает информационной иерархии. Не думаю, что мне удастся резко изменить подход дневных газет к информации. Очевидно, мы будем скользить следом... Но надеюсь, что по меньшей мере в оценивающей или разъясняющей части контекст появится, иерархия будет аргументирована. "Это произошло потому, это - потому". Тогда новости могут перемалывать, что хотят, взаимосвязь остается. Пока же газеты организованы для импотентных людей. Масс-медиа предлагают героизм, на который эти люди сами не способны, ответственность, которая их не затрагивает. Кто сидит и наблюдает по телевизору, как дети умирают с голоду и падают самолеты, тот не станет высовывать нос, если снаружи стреляют. Нужно добиться, чтобы хоть щелочка в окне была открыта. Не суди мир у телевизора, выйди, а потом суди.

На этой должности ты "выходишь в мир"?

Я ничего здесь не мифологизирую. Летом появились люди, объединившие свои деньги, они мне эту должность предложили. Они зафиксировали определенные экономические условия, определенный срок, за который я должен выполнить конкретное задание. Если не справлюсь, на мое место придут другие и продолжат начатое. Редакция может обанкротиться, газета не обанкротится.

Что тебя привлекает в этом предложении?

То, что у меня будут сравнительно свободные руки. То, что с миллионерами я могу разговаривать нормальным языком. Они понимают эту ситуацию, их условия суровы, в то же время мне очень интересно с ними говорить. Они знают, что делают, просчитали различные варианты, они доброжелательны. Нет чувства провинциализма в отношениях.

Ты сможешь публиковать вещи, затрагивающие интересы своих деньгодателей?

Разумеется, буду консультироваться. Было бы глупо этого не делать. Не нужно лицемерить - кто из нас на наемной работе в какой-то мере не находится в зависимости? Эта зависимость очень слабая, пока она никак не тормозила. Нет требования отвергать материалы, поступающие в редакцию и способные быть с ними в конфликте. Сказано: "Действуйте по своему усмотрению. Когда дойдет до конкретного случая, тогда увидим".

Не будет ли ориентация газеты больше связана с Саймниексом?

Если окажется так, буду вынужден своими публикациями ее выравнивать. Готов охотно сотрудничать с интеллектом партий. Хочу сказать руководителям партий: здесь будет больше представлена та партия, у которой этот интеллект будет и которая сможет предложить материалы, ориентированные на государство, на процессы в обществе, а не на свою партию.

Ты признаешь, что твои комментарии иногда трудны для восприятия?

Я не являюсь человеком дневной газеты. Не тот склад ума. Надеюсь, что коллеги по газете смогут меня вылечить от этой боязни.

Критицизм не стал твоим стилем?

Мне не свойствен критический взгляд. Я хочу хорошо сознавать вещи, среди которых живу. Не являюсь я и оппозиционером. Контролирую себя, никогда не скажу человеку, что он дурак. Критикую взгляды с позиций своих воззрений, которые могут быть столь же глупыми в глазах других.

Мои комментарии - это размышления о среде, в которой мне приходится жить. Я хочу, чтобы здесь сохранялся язык, источник моего существования, люди разных поколений, поющие за одним столом, чтобы здесь достаток не препятствовал общению различных слоев, чтобы богатые и бедные не создавали образа врага на другой стороне. Ведь культура - не песни отдельных актеров, а цемент, соединяющий различные вещи.

Стихи ты начал писать в институте?

Да, в конце 60-х. Пишу по сей день, сравнительно много.

Почему не публикуешь?

Нет надобности. Пишу для проверки самочувствия.

И все же... Не удовлетворен результатом?

Почему же тогда не чувствую надобности? Естественно, потому, что не удовлетворен. Они примерно такие же, как в моей третьей книге. Может быть, чуточку суше, лаконичнее.

Как ты смотришь на то, что Союз писателей из его помещений со скандалом выставил графоман?

Это проблемы графомана. Не вижу нашей вины, вся информация еще в начале года была, как на ладони.

Ты был народным депутатом СССР. Почему ушел из политики?

Скучно. Все хотят власти - я власти не хочу. Для чего мне власть для собственного потребления? К тому же мне не нравится, что наши партии не являются творческими учреждениями. Это провинциальные партийные ячейки, где главный принцип - единодушно молчать и не выделяться над средним уровнем.

У меня нет уважения к политическим ценностям. Либерализм, фашизм, коммунизм - все это инструмент, лопата, которой в соответствующий момент пользуются определенные люди. Важен этот человек, а не лопата. Если я в обществе, где моральный порог настолько высок, что либерализм может быть продуктивен, - работаю либеральными методами. Если общество аморально, опущенно, кто-то ради гуманнейших соображений должен взять на себя ответственность дать ему то, что ему нужно, а не то, чего ему хочется, вывести из пустыни. Свое время для Моисея, свое время для Иисуса.

Ты в июне 1988 года в конце творческого пленума выдвинул идею Народного фронта. Почему потом ты не пошел в председатели НФЛ?

Потому, что уже тогда было видно, что из этого выйдет - что фронт зависит не только от себя, а, опираясь на пафос и успешно спекулируя на нем, лидеры хотят обеспечить себе власть. Социальная задача была забыта. У меня не такая харизма, чтобы я был в состоянии разъяснить, что выступаю не против идей, на которых спекулирует часть лидеров, а против самой спекуляции.

Что должно было произойти иначе, чем произошло?

Может быть, как в Эстонии... Там было меньше пафоса, больше ориентации на свою голову. Мы начали говорить "европейские цены", "европейский рынок", не промоделировав это в нашей конкретной ситуации. Я согласен с Путриньшем, что в Эстонии мотивация реалистичная, у нас - романтичная. Почему? Точно ответить не могу.

Макроуровень в Латвии по-прежнему не имеет опоры в реальном обществе. Предлагаются неузнаваемые на уровне каждого человека клише. Включая Европейский союз. Я не знаю, что это такое, чем ЕС или НАТО хороши или плохи для меня. Приходится ударяться в политические мудрствования: "С глобальной точки зрения, откуда человеческого лица не видно, дело обстоит так...". Значит, я опять должен приносить себя в жертву на какой-то алтарь? Нет ответа, почему это хорошо или плохо для меня, что будет с моими детьми. Если это гарантия, заключаем договор. Если на уровне "я" эта гарантия выгоднее на Востоке, почему я должен выбирать ту сторону, куда ринулась толпа? Опыт прошлого и мракобесие будущего равноценны. Без своей позиции не важно, в Европу ты идешь или в Москву.

Автор: Эгил Зирнис, Диена

Добавить коментарий
Автор:
Комментарий:
Код проверки:
Captcha